Back

Капля сюрреализма в стакане обыденности

[Март 5, 2007]

- У хлеба с жингялом нет конкретного размера, - сказал он, - а то он бы давно уже вышел на международный рынок и благодаря своему вкусу стал бы известным во всем мире.

Несколько минут назад он изрек, что будь у Карабаха конкретные размеры, тут давно процветал бы туризм и валом повалили бы иностранные инвесторы. Затем раздраженно посмотрел на небо и решил, что размер луны тоже неудачно выбран.

Я откопала это чудо сегодня днем в доме его отца, Ерванда Абраамяна.

В шортах, майке с надписью на английксом, копной черных волнистых волос и всколоченной бородой – этакий небрежный французский шик, он, разумеется, резко контрастировал с деревенскими мужчинами в строгих брюках, с суперкороткими стрижками.

Он сидел за столом в просторном, полупустом балконе и ел картошку с помидором и луком. Посмотрев на меня своими странноватыми, отрешенными глазами, он пригласил разделить с ним завтрак.

- Завтрак? В два часа дня? – удивилась я.

- Я свободный художник, - заявил он, - свободный от всех условностей. Ем, когда хочу, сплю, когда хочу.

Художник... Ах, да, Роберт Абраамян, я сегодня о нем наслышалась. Он в Мец Тагларе местная знаменитость в общекарабахском масштабе.

Недавно в чайной Таж он презентовал свою первую видеоинсталяцию «Свет 8», «в узком кругу мыслителей», как написал о нем степанакертский журнал «Гех арт». Деревенские «мыслители», для которых болезнь свиньи вещь намного важнее, чем все течения в искусстве вместе взятые, конечно же, мало чего поняли из непрерывно движущихся стихотворных строчек на экране. Детище видео арта стало сенсацией и в самом Степанакерте, где о современном искусстве имеют лишь смутное представление. Как все непонятное, его поспешили причислить к гениям, на всякий пожарный.

Он сидел и молча разглядывал меня.

- Это твои картины? – спросила я, указывая на полотна на стене.

- Да.

Так себе. Натюрморты. Цвета яркие, сочетания хорошие, но особо не впечатляют. Мне понравилось только одно полотно: портрет его брата, погибшего на карабахской войне. Сестра Роберта, Наири рассказывала мне, что он сделал ее за ночь перед похоронами.

- Там в гостиной еще есть, - равнодушно бросил он.

Еще пара неоконченных полотен висело в его мастерской, переоборудованной из одной из спален. Опять ничего особенного, но мастерская просто фантастика, сотканная из огромного количества пыли, недогрызанных виноградных лоз, паутины и солнечных лучей.

Когда я, посмотрев все картины, снова села за стол, он счел нужным объясниты:

- Мои картины в основном не здесь, тут только несколько.

- Так ты живешь не здесь?

- Что ты подразумеваешь под словом жить? – тем же отрешенным тоном спросил он.

- Жить значит жить, обитать, - бросила я. Нирвана, в которой пребывала вся его сущность, начинала меня раздражать.

- Я тут ем и сплю, а моя деятельность сконцентрирована во Франции.

- Так ты работаешь во Франции? У тебя там мастерская?

- Я сказал, моя деятельность во Франции, - повторил он, как непонятливому ребенку.

- И что же ты делаешь во Франции? – безнадежно вздохнула я.

- Сотрудничаю с URDLA , - сказал он.

Мне понадобилось примерно полчаса, чтобы выудить у него, что он сотрудничает с литографическим изданием. Издание предоставляет художникам мастерские, за которые они платят примерно 100 долларов в день. У него с изданием уговор: он не платит за помещение, они не платят ему зарплату, а все гравюры, которые он делает, делят пополам. Издание реализует свою половину во Франции, а Роберт может сбыть свою в Армении.

- Но я не делаю этого. Пробовал раз, и сразу бросил: слишком большая нервотрепка.

- Так на что ты живешь? В смысле, как зарабатываешь?

- А зачем мне нужно зарабатывать? Ем три раза в день, и неплохо ем, сплю, сколько хочу, что еще мне нужно?

- А если все таки бывают нужны деньги?

- Ну, для этого есть друзья.

- В общем, ведешь жизнь паразита.

- Ну почему сразу паразит? Я называю это двухсторонне выгодным сотрудничеством.

- То есть?

- Я время от времени выражаю гениальные мысли, мои друзья подхватывают их, вкладывают в дело, делают деньги. Мне же причитаются комиссионные с них?

- Да уж, неплохо ты устроился.

- Не жалуюсь. Только плохо, что URDLA последние два года приостановила сотрудничество. У них вечно какие-то проблемы с министерством культуры, во Франции сейчас вообще уйма проблем.

Было забавно, что человек, семья которого каждый день носит воду из родника и потребляет эту воду крошечными порциями, чтоб хватило на всех, грустно рассуждает о проблемах бедной Франции.

Я оставила его доедать поздний завтрак и пошла бродить по деревне.

Теперь уже поздняя ночь, я вышла на крыльцо отдохнуть от чтения книги его отца.

Идеально круглая желтая луна с грустной, перепачканной мукой мордашкой. Прохладно. Привязанный к дереву ослик бесшумно жует траву. Я чувствую себя как в раю, а ему вздумалось критиковать размеры. Покончив с ними, он перешел к проблемам современного искусства.

- В URDLA сейчас большие споры насчет art contemporary , - задумчиво поглаживая бороду сказал он. -

Art contemporary правда может считаться искусством или нет? Потому что в art contemporary необязательно уметь рисовать, то есть с точностью передать пропорции и форму.

- У него даже нет определения. Art contemporary всего лишь означает современное искусство, но у него нет определения.

- Он универсальный язык в искусстве, на котором могут говорить и японец, и француз.

- Ага, а еще это полная свобода: каждый выражает себя, как хочет и как умеет. То есть мусор органично мешается с искусством.

- Конечно, это тоже есть. Но art contemporary – очень важная вещь . Это синтез восточного и западного искусства, то над чем бились в начале века и так и не смогли добиться, потому что язык не был определен. Импрессионизм? Нет. Он более западный. Кубизм? То же самое.

Америка предложила art contemporary ...

Ослик, привязанный к дереву, в который уже раз, одобрительно икнул.

Я еле сдержала смех. Было ужасно забавно слышать его заумные рассуждения про искусство на фоне то и дело икающего ослика и хрюкающего кабана соседа, которого, видимо, разбудил ослик. Ни дать, не взять видеоинсталяция из НПАК-а.

- У вас изумительные горы, - сказала я, когда он замолчал. Я только что опустошила бутытлку вина (единственную, которая обнаружилась в деревне), подарок Ерванда, прохладный, чистый воздух нагонял приятную сонливость, и мне совсем не хотелось спорить на тему, art contemporary - искусство или нет.

- Можешь забрать их себе, - равнодушно сказал он. – Мы на них достаточно насмотрелись.

Сегодня днем несколько сельчан сказали мне то же самое.

- Я не единственный, кто тут не работает, - вдруг сказал он. Должно быть, мое утреннее замечание все-таки задело его. – Молодежь после войны вообще тут без дела болтается. Представь, приходит парень с войны, весь из себя такой крутой и ему говорят, что он будет батрачить на собственного соседа, который приобрел землю и разбогател, пока он воевал. Унизительно. Мало кто на такое согласится.

Я подумала, что гораздо унизительнее сидеть на шее родителей, но промолчала.

Сам он два года прослужил в советской Армии и три года воевал в карабахской войне. В Армию его забрали из училища имени Сарьяна в Ереване, так как он не был гражданином Армении. Когда демобилизовался, обратно в училище не пошел, а поступил в Академию изъящных искусств. Академию тоже не закончил; в 1991-ом пошел воевать.

Я вернулась в дом продолжить чтение. Через некоторое время Роберт вошел в комнату.

- Пойдем, - сказал он, - познакомишься с ночной жизнью деревни.

- С чего ты решил, что мне хочется познакомиться с ночной жизнью деревни?

- Ты же журналист.

- Гм... и что это за ночная жизнь в деревне, где все давным давно спят, кроме женщин, делающих домашнюю работу?

- Не все. Молодежь собирается в кафе.

- В каком еще кафе? Тут только чайная.

- Тут есть кафе. Но о нем ты не узнаешь в домах. О нем знают и туда ходят только мужчины.

- Так чего ты приглашаешь меня?

- Ну вот, - он пожал плечами, - делаю доброе дело, обеспечиваю тебя материалом, который на дороге не валяется, и никакой благодарности.

- И что из себя представляет это кафе?

- Пара школьных парт и скамейки.

Я не смогла сдержать смеха, и он назидательно заметил, что важна не обстановка, а атмосфера.

- А вы даже своих девушек не берете в кафе?

- Своих девушек?

- Ах да, у вас наверно, их и не бывает. Вас же женят родители женят на ком хотят.

- Нет. Бывает и так, конечно, но это не закономерность.

- Сколько тебе лет?

- Я 65-ого года рождения.

- 41?! – На вид ему около 30-и. – Почему ты не женат?

- Мне это не нужно. Зачем люди женятся? Женщины выходят замуж потому, что хотят иметь половую жизнь, а в деревне это возможно только в замужестве, а мужчины потому, что не прочь им это дать. Я часто бываю в Степанакерте, Ереване, у меня есть знакомые женщины, которых такие комплексы не волнуют. Так что не вижу смысла связывать себя семьей.

- Та женщина, которая работает в чайной... вы все обращаетесь с ней как-то пренебрежительно. Почему вы не уважаете ее?

- Ха ха! Она единственная, кто задержалась в чайной. До нее работало несколько девушек, но они быстро удрали.

- Зачем же она осталась?

- Ей уже, наверное, все равно. От нее сбежал муж, у нее нет никого, так что она вполне может работать в чайной.

Эта женщина делает в чайной всю работу: подает, моет, подметает. Если ее просишь принести что-нибудь, она сделает это с такой поспешностью и таким беспокойством на лице, словно боится, что мир рухнет, если она ошибится.

- Мы с друзьями надумали открыть в деревне дискотеку, - сказал Роберт. – Чайная нас уже не удовлетворяет, места мало. Я как раз иду в кафе обсудить это с ними. Это будет дискотека только для мужчин.

- Хотя, может сразу открыть стрип клуб? – задумчиво добавил он. – Да, да потрясающая идея.

- И кто же будет для вас танцевать? Местные девушки или из столицы пригласите?

- Ты с ума сошла! Мы пригласим какую-нибудь украинку, она и будет для нас танцевать.

И вдохновленный идеей, побежал в кафе обсудить ее с приятелями, на прощание пообещав, что когда я загляну в эти края в следующий раз, в деревне уже будет свой стрип клуб.

Асмик Оганесян