Back

Мец Тагер

[Сентябрь 25, 2006]

По вымощенным булыжником узким улочкам цокают подковы лошадей и ослов. Ребятня с ведрами спуска e тся к роднику за водой. Нагруженный ведрами ослик отчаянно икает от своей непосильной ноши, но хозяину не до его жалоб: жене белье нужно стирать.

В майдане, площадке в центре села, два бревна на двух камнях: одна скамейка для стариков, другая для молодежи. «Молодежная» скамья пустует. На другой скамье несколько пожилых мужчин задумчиво перебирают четки.

В лучах послеполуденного солнца горы, окружающие деревню, кажутся чуть-чуть нереальными. Застывший между Тогасаром и Гороз бердом (Надменная крепость) Дизапайт (названия гор – ред.), похож на женщину в предродовых муках. Тогасар похож на льва, а гора, на которой «покоятся останки» Гороз берда, на орла с распростертыми крылами. Орел и лев охраняют покой роженицы.

Это - деревня Мец Тагер (Большие кварталы), самая большая деревня Гадрутского района Нагорного Карабаха. Старушка, взявшаяся стать моим добровольным гидом, уступила меня Наири, дочери человека, который написал книгу про Мец Тагер и с которым я встречусь вечером. Весело было перепрыгивать с камня на камень вместе со старушкой, когда знакомилась с деревней, но я не понимала ни слова из всего, что она говорила.

Наири подметала пол, когда мы к ней пришли. Она беспечно заявила, что обед, трое детей, которых надо было забрать из школы и детсада, подождут, захлопнула дверь, и мы пошли изучать деревню.

Большинство жителей на своих огородах, женщины дома занимаются домашними делами, а для молодежи еще рано околачиваться на улице.

Наири водит меня от дома к дому, везде нас угощают виноградом и инжиром. Инжир - божественный. У меня уже болит язык от такого количества съеденных фруктов.

Мец Тагер тонет в полудреме. Спокойствие течет от домов, деревьев, лиц.

-Ничего интересного, - отвечают сельчане на вопрос «как дела?».

Впрочем, кое-что интересное в их рутинной, бедной событиями жизни все же есть. Вся деревня с волнением ждет рождения ребенка 48-летней односельчанки. У нее уже трое сыновей, старшему из них 25 лет.

Я встретилась с Карине сегодня утром. Невысокая хрупкая женщина с томно-одухотворенными глазами и мягкой улыбкой. Она сказала, что должна родить через несколько дней и стесняется появляться в деревне.

- Но почему? Ведь рождение ребенка - чудо, особенно в вашем возрасте.

- В деревне косо на меня смотрят, - покачала головой она.

- Но Вы же не сделали ничего плохого. У Вас будет ребенок от собственного мужа, нормальное явление.

- Вот именно, - сказала она тихо.

Внезапно до меня дошло, что она стыдится не того, что у нее будет ребенок, а что все узнали, что у нее были половые отношения с мужем в таком возрасте.

Карине - математик по образованию и певица по призванию. Несколько месяцев назад она создала многоголосный хор, который выступал в Гадруте и Степанакерте и имел большой успех. Музыкантов не удалось найти, и дети пели без аккомпанемента. Когда Карине узнала, что беременна, оставила хор и начала преподавать историю христианства в школе. Она очень набожна, поэтому даже не думала об аборте.

В деревне, оказалось, есть церковь, никто из моих сопровождающих не подумал сводить меня туда или хотя бы сказать о ней. В деревне к религии относятся прохладно. Поэтому на религиозную учительницу все смотрят, чуть ли не как на инопланетянку.

Однако в одном Карине ошибается. В деревне, за исключением немногих, к ней относятся очень хорошо: ее уважают и любят.

Наири с гордостью ведет меня в школу. Школа закрыта, занятия уже закончились, и я не могу понять, чего такого особенного хотят мне показать. Оказалось, Наири хочет показать мне бюст маршала Худякова перед школой.

Надо же, я и не знала, что Худяков родился в этой деревне. Сами сельчане, впрочем, узнали об этом лишь в 1957-ом, когда вдова маршала авиации привезла сына в Мец Тагер, чтобы ознакомить его с родным селом отца. Именно тогда тагерцы узнали, что советский герой Сергей Худяков есть их односельчанин Армен Ханферянц. Теперь бюст Худякова-предмет гордости тагерцев.

Мы заходим в чайную «Каж» выпить колы. Директор чайной Гарик- муж Наири. В чайной, где всего четыре деревянных стола и скамьи, пусто.

- Особого дохода она не приносит, - говорит Гарик, - из других сел сюда, понятно, не приходят посидеть вечерами, а в нашей деревне не станут же одни и те же люди приходить каждый вечер: дел не впроворот, да и лишних денег нет.

А чайная, между прочим, стильная: неотесанные каменные стены, на них черно-белые старые фото, на полу веретено, ковши и другое «старье». Русская попса пятилетней давности, звучащая по телевизору круглые сутки, совсем не гармонирует с пещерной атмосферой чайной.

Над чайной ковровая фабрика. До войны она была одной из известнейших в Карабахе. Старейшины деревни говорят, что фабрика открылась еще при царе, и ковры продавали за границу. После войны фабрику закрыли. А несколько лет назад замминобороны РА Артур Агабекян, который родился в этом селе, возобновил производство. Директором фабрики является тот же Гарик, который опять недоволен.

- Ткать ковры – это каждый день сидеть на фабрике с 9-18.00. А женщины так не могут, у них другие дела есть: семья, огород. Одна моя работница в Москву уехала, другая замуж вышла в соседнее село. Да и заказов сейчас мало получаем. Если бы хоть зарплата была нормальная, может ходили бы женщины работать.

Гарик жалуется как все остальные: без злобы, без требовательности, даже без недовольства, его жалобы, по-моему, всего лишь дань исконно армянской черте.

- Но спасибо Артуру, - спохватывается он, - большое дело сделал.

Вообще, имя Агабекяна тут произносится с еще большим благоговением, чем имя Худякова. Все новое в деревне открыл он: и современнейший салон красоты с европейским туалетом (этот факт особенно подчеркивается, так как это единственный нормальный туалет во всей деревне, а может и в окрестностях), и Аквапарк недалеко от деревни (правда, никто из моих новых знакомых тагерцев там не был).

Наири и я продолжаем наше «путешествие». Мы то и дело уступаем путь нагруженным лошадям. Все лошади красивые, ухоженные.

Я спрашиваю у одного старика:

- Можно мне покататься на вашей лошади?

- Нет, - спокойно отвечает он.

- Почему?

- Лошадь на работе, - важно говорит он.

Тагер издревле был центром ремесел и искусства в Гадруте. Многие ремесла теперь канули в историю, но представители одной из древнейших ремесел – кузнецы, до сих пор считаются самыми лучшими в округе. В Мец Тагере три кузнеца, и к ним приезжают для подковы своих лошадей со всего Гадрута.

Коваль Артур – самый молодой из них. Он унаследовал кузнечное дело от отца. Его маленькая мастерская, где негде пошевельнуться, завалена старыми подковами.

- Их было еще больше, - говорит Артур. – Недавно приехали из Еревана и целый мешок старых подков увезли.

- Не понимаю для чего,- продолжает он, опуская конец железной проволоки в огонь. Огонь из углей может раздуваться двумя способами: старинным - ручным способом и с помощью электричества. Впрочем, ручным сейчас мало кто пользуется. Затем он обтесал проволоку, согнул конец, вырезал лишнее железо и зубилом сделал на нем дырки для гвоздей. Хороший кузнец делает гвозди не больше 7 сантиметров, то есть в высоту лошадиного ногтя, а то гвоздь впивается в мясо, и лошадь начинает хромать.

Этот парень – первый сегодня, кто не жаловался на жизнь. Оно и понятно: кузнец всегда при деле: работящую лошадь подковывают раз в месяц, а лошадей в Гадруте предостаточно.

Другой кузнец, Александр рассказал мне о способах, которыми подковывают буйную лошадь. Ей или связывают четыре ноги вместе, или зажимают рогом рот или ухо, и пока лошадь соображает от которой боли брыкаться сначала, ее быстренько подковывают.

Я выразила бурное возмущение такими варварскими методами обращения с животным.

- А как же иначе ее подковать? – пожал плечами старик.

Так и не придумав ничего лучшего, мне оставалось согласиться с ним.

Александр работает кузнецом лет десять. До этого был рабочим на фабрике, на складе, в магазине. Теперь на пенсии. После распада Советского Союза не было работы, жилось тяжело, а семья у него большая, вот и решил построить мастерскую и освоить кузнечное дело.

- Я своей жизнью доволен, - улыбнулся Александр. – Вырастил детей, вон внуки бегают, свое дело есть.

Ему 78 лет, но по виду и энергии не скажешь По-моему, Мец тагер также можно назвать деревней долгожителей. Тут дожить до 100 лет как пить дать.

Дед Гарика умер в возрасте 106 лет, а прапрадед Мовсес, чей портрет висит в чайной, вообще дожил до 120 лет. О его небывалой силе в деревне слагают легенды. Говорят, если кто-то, например, совершал кражу, Мовсес чертил круг в центре деревни, ставил провинившегося посреди круга и спрашивал:

- Сам признаешься или ударить?

Понятно, все выбирали первое: от его удара была бы верная смерть.

Следующая остановка – в доме столяра Гарика. Он унаследовал профессию от отца. Глядя, как его сын старается просверлить дрелью бетонный пол, нет никаких сомнений, что он также продолжит дело отца.

Мы застали его большую семью за обедом. На столе хоровац (шашлык- ред.), бессменная тутовая водка, подливка и рой пчел и мух над всем этим. Конечно же, нас силой усадили за стол.

Все в комнате – кровати, стол, стулья, стены, потолок – из дерева.

После обеда Гарик ведет нас в светлую, просторную мастерскую-веранду. Запах свежих опилок бьет в нос. Он работает над дверью, которую заказали из Степанакерта. Заказы большей частью поступают оттуда. Сельчане заказывают мало, в основном двери, окна и скромную мебель. В деревне в домах почти нет предметов роскоши, есть только самое необходимое.

Гарик работает в основном с материалом из местного леса: дубом и липой.

Он с увлечением рассказывает об особенностях липы и дуба. Диаметр ствола «правильного» дерева должен быть не менее 45 см и поменьше ветвей. Затем бревна 2-3 года сушатся в ветреном помещении.

Научиться работать с деревом его заставила вполне прозаичная причина: Гарик по профессии математик, преподает в школе. Зарплата учителя и так была не ахти, а он еще и женился и совсем не хватало. Вот и решил учиться отцовскому делу.

Сейчас Гарик в основном преподает уроки труда. Школой своей он доволен; ее отремонтировали год назад на деньги американских армян Пирумян. Зарплата за ставку (22 часа в неделю) около 50 000 драмов. Плохо только то, что редко кто-из учителей имеет больше 11 часов в неделю. Учителей много, в том числе и таких, которым давно пора на пенсию. Но незыблемое уважение к старшим заставляет руководство школы не только держать их, но и предоставлять больше часов, чем молодежи. У Гарика 6 часов в неделю, и его зарплата составляет 15 000 драмов в месяц.

Во дворе готовится тутовая водка. Тута держится в бочке 8-10 дней, пока не начнет бродить, потом варится в большом чане на медленном огне. Из чана идет труба со шлангом на конце, который опускается в бочку с холодной водой. Пар тутовой смеси проходит через трубу, охлаждается в воде и выливается жидким спиртом в другую бочку.

Семья Гарика в деревне считается зажиточной. Но я не ощущаю особой разницы между богатыми и бедными здесь. Когда Гарик на секунду отходит за инструментами, Наири указывает мне на некоторые «тонкости»: «когда мы пришли, они ели хоровац».

- Ну и что? – пожимаю я плечами. – Меня тут все угощают хоровацем.

- Да, но ты гостья. Мы готовим хоровац в основном, когда у нас гости. А вот семья Гарика может позволить себе хоровац, когда только свои.

Сын Гарика, оставив безуспешные попытки просверлить пол, переключился на собственные пальцы.

- Оставь дрель в покое, или прибью, - незлобно угрожает Гарик.

Вообще здесь грозятся избить любимых чад ежесекундно, но за время, проведенное в деревне, я не встретила ни одного человека, который ударил или накричал на своего ребенка.

В деревне с работой туговато, после войны некоторые люди приобрели земли, начали сеять, разбогатели, менее удачливые нанялись к ним в батраки. Другие работают на комбайнах или тракторах. Некоторые заняты на прокладке газопроводных труб.

- Но сейчас жизнь хозяев полей тоже не сахар, - говорит Гарик. - Уже 8 лет сеют на тех же самых полях, земля уже устала. Да и пестициды достать дорого, привозят из Степанакерта или даже Еревана.

Миграция в нашем селе, к сожалению, большая.

В деревне на богатых не жалуются.

- Были трудолюбивые, добились своего, - говорят сельчане.

В их голосе нет жалобы, и когда они рассказывают о трудной жизни, чувствуется какая-то отупевшая смиренность, но и какая-то надежда.

Когда они рассказывают о своей жизни «до войны», при советском режиме, их глаза начинают блестеть и речь оживает. Тогда все было хорошо: и работа была, и развлечения и... не было еще войны, которая разрушила их морально и физически.

Ночью мы все садимся за стол в доме Наири и едим... естественно, хоровац. Ночью не только потому, что Наири весь день гуляла со мной. Я заметила, что в деревне вообще принято обедать очень поздно и очень плотно.

Пятилетний сын Наири принес ведро воды из ручья. Самостоятельно. Впервые в жизни.

- Вай, мата г, ты стал взрослым! – растроганно всплеснула руками мать.

Мужчины сели за одну половину стола, женщины и дети - за другую. Гарик налил женщинам пива. Мужчины же пили тутовую водку. Мне предложили тутовую или «обыкновенную» водку на выбор, и когда я отказалась, налили пива.

Мужчины произносили тосты, чокались друг с другом и опустошали рюмки. Женщины не притронулись к пиву.

Потом все начали произносить длинные тосты за меня. Говорили, чокались и выпивали.

- Эй, вы же пьете за мое здоровье, почему не чокаетесь со мной? – спросила я. – И с другими женщинами тоже?

В деревне отношения между обоими полами довольно свободные. Гарик ни разу не упрекнул Наири за то, что она весь день моталась со мной по деревне, оставила его и детей голодными до полуночи. И общались они на равных, а не как «жена Гаго не имеет право поднимать глаза выше колена». Поэтому меня удивило, что за столом мужчины и женщины сидели отдельно и не общались.

- Не чокаемся, потому что женщины не пьют, - сказал Гарик.

- А почему?

- Ну, потому, что не пьют.

- А зачем наливаете им?

- Да просто так.

От нечего делать я разразилась моральной тирадой на предмет несправедливого отношения к женщинам: как неправильно то, говорила я, что тут принято выходить замуж в 18-20 лет и рожать как правило троих детей подряд, что женщины не участвуют в общественной жизни деревни, что они носят воду из родника, а мужчины, развалившись на скамейке в центре деревни, равнодушно смотрят на это, и что женщин до того не считают людьми, что даже не чокаются с ними...

Они молча слушали меня, пока я не выговорилась и не остановилась, сама не понимая, почему меня так занесло. Я совсем не считала тагерских женщин ущемленными, к тому же вопрос равенства мужчины и женщины меня волнует столько же, сколько вопрос равенства яблока и груши.

Кто-то из мужчин спросил Гарика, ветеринара по специальности, про больную свинью, которую он осматривал вечером. Потом опять наступила тишина. Разговор не клеился, я чувствовала себя виноватой, и через некоторое время все разбрелись по домам.

В полдень на следующий день, когда мы садились обедать в доме Гарика, он налил жене тутовой водки.

- Выпей, - сказал он.

У Наири глаза стали большими- пребольшими.

- Ладно, выпей, - повторил Гарик.

- Я не пью, никогда не пью, - пробормотала Наири.

- Ладно, один разок, ничего, - добродушно сказал Гарик и посмотрел на меня.

Наири сделала глоток, закашлялась и встав, смущенно сказала:

- За водой надо пойти.

- Сиди, пошлю мальчика, - сказал Гарик и снова посмотрел на меня.

Я застыла с открытым ртом. Ничего, моя вчерашняя лекция скоро забудется, и жизнь в деревне снова протечет по привычно спокойному руслу.

Асмик Оганесян